Сразу развеем очевидность того, что этика это какие-то моральные правила и законы. Этика это как раз их отсутствие. Этика начинается со свободы, там, где после каждого общеизвестного морального псевдодогмата ставится знак вопроса. “Нельзя есть детей” сменяется тревожным и навязчивым “Нельзя есть детей?” В этом осознании собственной потерянности происходит та же самая встреча с иным (или Иным), тот же крах рацио (но уже не такой либеральный), то же падение в бездну. Рацио свойственно присваивать себе акторство. Здесь же субъект не познает объект, а пассивно созерцает. Нечто вне меня прикасается, затрагивает, воздействует. Со мной нечто случается, что-то происходит. Не я куда-то пришёл, а я куда-то попал. Это опыт уязвимости, сопряженной с ужасом. Что если не ужас можно испытать произнеся “Нельзя есть детей?”

Возможно здесь и начинается нищета. В открытии неприсваемости прекрасного и законного. Ведь даже в чистом созерцании эстетического наш опыт не становится чист. Опыт созерцания всегда опосредован культурным кодом, языком, идеологией, воспитанием, насмотренностью и обусловлен тем, что мы не замерзаем, не голодаем. Эстетика дана нам лишь в тексте, а любой текст интертекстуален, несет в себе следы других значений, его смысл никогда не фиксирован окончательно.

В этическом решении реализуется положительная свобода. Свобода взять ту ответственность, что возлагается на нас хрупким Другим. Отказ от этой ответственности — отказ от свободы. Чтение текста, эстетический акт — это и этический акт тоже. На меня уже возложена ответственность за то герменевтическое пространство, которое открывается передо мной в тексте, и я должен быть верен его инаковости. Этическое в эстетическом. Эстетическое в этическом. Ценность в красоте. Возвышенное в нравственном. Оказалось, что моя встреча с этими понятиями длилась всю жизнь. Мне стало доступно непростое признание. Признание в эстетике. Я давно нащупывал его, давно к нему подходил. Все, что я делаю – для красоты. Всё, чем я себя окружаю – для красоты. Всё, к чему я прикладываю усилия – для красоты. Я писал резюме, но никому его не отправил, потому что писал его, чтобы сделать красивым, чтобы полюбоваться. Я сделал этот блог, чтобы просто полюбоваться им. Недавно я завёл на столе небольшой букет сухоцветов и … Ничто за последний, весьма насыщенный, год так не сдвинуло мое мироощущение, как этот букет сухоцветов. Он красив. У меня висит длинная полка, на которую уместились бы все мои книги, но я расставляю их по всему дому, потому что книги это красиво. Я программирую уже четыре года, но лишь ради того, чтобы полюбоваться, как из под курсора выплывают символы на тёмном фоне, полюбоваться кистями за клавиатурой раскрытого ноутбука, полюбоваться обоями на рабочем столе, виднеющимися через полупрозрачный терминал.

Я могу перечислять это очень долго. Начиная с первых моментов жизни, которые могу вспомнить. Это постоянное притворство. Для каждой из перечисленных вещей я назову множество доводов, весомых, рациональных, важных, но сделаю это лишь для прикрытия, чтобы окружающие не заметили правды. Некоторые дети рисуют фломастерами на обоях. Стоило бы дать им холст и краски вместо этого. Насколько помню, на стенах я не рисовал (рисовал на заборах). Но и холста с красками не получил, поэтому превратил всю свою жизнь в стены, которые разукрашиваю так, как мне нравится. Вандализм в масштабе жизни.

Признаться себе в этом ранее было сложно. Казалось, что такой мотив обесценивает какую-то содержательную часть. Казалось, что это выбор формы вместо сути. Оказалось, что суть и форма не слитны и не раздельны. Нам не дона суть вне формы. Форма без сути – пустотна. Нравственный скелет наполняется эстетическим содержанием. Прекрасное висит на ребрах этики. Оказалось, что ярко блестеть не достаточно, чтобы быть красивым, чтобы сказать: “это хорошо”. Картины пишутся. Тексты рисуются. Эта та завершённость, которая позволяет наконец сказать “Нельзя есть детей.”

По Аристотелю можно выделить 4 категории причинности:

1. материальная
2. формальная
3. действующая
4. целевая

Первое это основная материя из которой все формируется, субстрат, носитель, стекло из которого выдувается бутылка. Этот субстрат материи фактически не определен на столько, что не содержит в себе ничего кроме чистой потенциальности и лишённый какой либо актуальности.

Формальная причина — то, что делает конкретную субстанцию тем, что она есть, включая все атрибуты относящиеся к этой бутылке: холод, статическая твёрдость, хрупкость, прозрачность и прочее.

Действующая причина — создающий или пробуждающий фактор, который объединяет форму и материю в единую субстанцию — таков стеклодув вместе со своими ремесленными инструментами, выдувающий с их помощью из материи бутылку ограниченную её свойствами.

Финальная причина — целевая. Это есть конечная цель, назначение и смысл данной вещи, то существование или использование или благо для которого она предназначена.

Сие оформление бытия не ограничивается только человеческими артефактами.

Христианская мысль могла бы выделить еще один, вполне явно очерченный, вид причинности — это онтологическая причина, та что не нуждается в субстрате для творения, а способна творить из ничего. Бесконечный и вечный источник бытия, который дарует существование каждой контингентной вещи и Вселенной, без которого даже сами возможности вещей не могут быть.

Подытожим и выделим в каждой вещи следующие аспекты:

1. Единство как таковое – единство мира.
2. Неизменное – субстанция, сущность, бытие, идеальное, смысл.
3. Изменяющееся – модус, проявление, акциденции, явление, существование, реальное, материя.
4. Единство неизменного и изменяющегося – сама вещь.

Если бы в мире не было ничего неизменного, то мы не могли бы ни мыслить, ни выводить какие-либо законы окружающего мира.

Неизменное в человеке часто называют душой. Душа это:

1. Принцип жизни (самодвижности — содержит причину движения в самом себе).
2. Принцип оформления тела (тот самый принцип единства о котором шла речь выше).
3. Внутренний мир, сознание. Принцип внутреннего, психического единства.
4. Принцип реализации цели.

Душа на самом деле является неким средним или синтезом между изменяемым и неизменным. Так как с одной стороны имеет в себе принцип движения, и постоянно меняется и, как следствие несет в себе принцип изменчивости, а с другой стягивает материю в некое единство и, как следствие содержит принцип неизменности.

Такой синтез изменяющегося и неизменного мыслится, как изменение внутри заданных пределов. Вещи остаются сами собой пока не выходят за некий смысловой предел. (Выход человека за смысловой предел может быт выражен, как становление человека сверхчеловеком, переход онтологической границы и утраты своего исходного смысла и как следствие — смерти)

Пример со льдом. Изо льда можно творить любые формы и он будет оставаться льдом, но если его нагреть, то льдом он быть перестанет и превратится в воду, она следом превратится в пар. Значит в вещах нет ничего неизменного? Нет, не значит. Во-первых потому что когда мы растопили лед его смысл остался неизменным, иначе бы мы начали думать что он жидкий и теплый. То есть это не вещи перетекают одна в другую, а материя перетекает, воплощая разные смыслы. Во-вторых даже когда материя воплощает разные смыслы, она продолжат оставаться в каких-то более широких смысловых пределах. Тот же пример со льдом, водой и паром остается на самом деле в более широких смысловых рамках, которые можно обозвать “водная стихия”

4. В конечном счете все смыслы вещей воплощают наиболее общему понятию “сущее”.

Это касается лишь неодушевлённых вещей, так как именно они равнодушны к своей определённости и именно они не являются субъектами и не обладают активной самостью, для того чтобы считать какой-то смысл именно своим смыслом и какую-то форму именно своей формой. В живой природе дело обстоит иначе, душа собирает материю в определённую форму и поддерживает её в этой форме, как в неком единстве. А по скольку форма есть проявление смысла, душа проявляет именно своей определённый смысл. Живое существо не равнодушно к своей определённости а потому стремится поддерживать свою форму.

То есть душа содержащая в своём перво-принципе вечность и неизменность стремиться в своей материальной эманации сохранить этот принцип.

— Так ведь бога нет. – возразил Акуан

— А о чем мы тогда сейчас говорим?

— О боге. И, конечно, это не означает, что он есть.

— Я, пока не говорю, что Он есть на самом деле, но, как минимум, как предмет нашего обсуждения, здесь, в нашем диалоге, Он есть. Иначе о чем бы мы говорили? – сказал Ансельм, а затем добавил с греческим акцентом – Друг Акуан, а ты Богом называешь вот эту лавку?

— Нет.

— Может быть эту колонну?

— Кончено, нет.

— А что тогда?

— Некое всемогущее существо. Полагаю это будет самым простым определением. – ответил Акуан

— И я с этим согласен – кивнул Ансельм и продолжил – Акуан, а не кажется ли тебе логичным, что если хоть на миг некое всемогущее существо обретёт бытие, причем в любой форме: хоть на дне океана, хоть в центре звезды, хоть между протонами в атоме, хоть в фантазии какого-нибудь чудака; коли это существо действительно всемогущее, ему хватит этого бесконечно малого временного отрезка, чтобы вырваться из любого заточения, чтобы оказаться во всех точках пространства, чтобы уничтожить всю вселенную и сделать то, о чём мы и помыслить не можем. Капли бытия, упавшей на хладную щёку спящего в ничто Бога, хватит, чтобы пробудить его на вечно. Как минимум сегодня мы её проронили.