смело бросать в огонь свою судьбу так согревать надежду на субъектность пусть холод пробирает до кости дождись меня космическая млечность

я шёл сквозь сад своей души сквозь то, что называют трансцендентность сквозь трещины рассудка на стекле к тебе, застывшая во льду, живая вечность

забыв об изысканиях для мира ослепнув до фантомов новизны развеять по ветру всё то, что не забыто, объятья эго распускать на лоскуты

осталось сесть под старой дикой сливой в прозрачном мраке чистой пустоты и собирать по капле постоянство храня его до сумрачной зари

есть земля и есть небо, а между между ними зияет весна как прогалины меж снегами сверхмассивна черная дыра

уместить в том пространстве и слова не удалось до сих пор даже мху то души моей первооснова там я в бездну свою загляну

скитаться годами в мгновенье, теряя недели во сне, бежать по полям наваждений и прятать следы на спине

никто не осудит — отлично значит я потихоньку сойду сойду с пьедестала победы, с ума, что давно уж в дыму

останется в свете рассветном усия сама пред собой в смущении отводят взгляд звезды а ветер играет травой

так был преодолён порог сомнений в конфликте мраморно-гранитных облаков с той ложью, что мир именует правдой с той правдой, что была шуткой богов

окажется, что я жил на границе границе света, тьмы и пустоты и ту границу разделяет точка на три пространства в дымке синевы

верни меня, отец моих молений, в пустыню сердца с отблеском зари, я слишком долго жил среди сомнений, не различая смысла и мечты,

и если граница сомкнётся, и точка исчезнет в тиши, пусть то, что во мне остаётся не будет нуждаться во лжи

и там, за пределом падений где больше не нужен ответ я стану дыханьем мгновений, и встречу весенний рассвет.

я принес тебе сердце из золота внутри, правда, чуть подгнило ты бери без остатка, за новое, и швыряй об асфальт, как стекло.

горит газ глухой звон металла.

я открываю глаза в турке нет дна. Ом.

вдруг обнаружить, что я был двумерный, скитаясь чувственно по телу рваных слов. окажется, что цвет есть только черный в нём пребывает вечно лишь любовь.

блаженно бытие во знаках, но к истине им не взойти. Единое бытийствует иначе: вне образа, причины и черты.

старая дикая вишня уже отцвела на ней одна ягода.

так вот он какой монастырь.

тесны врата, но Царствие внутри. ища себя, других на суд не выноси. будь спичкой брошенной во льды, погребшие собой поля во ржи. опустошай пространство изнутри, не забывая кем был до весны, обедай там же, где гробовщики. полынью нынче пахнет, вопреки.

тумань, туман, мой разум агрессивней я все равно уже давно не тот табань быстрей! химеры дел меня учили, а я в кинцуги зашиваю рот.

на изумрудном моховом болоте час сумарочи стоит бессменно. остаться здесь, словно на дне океана, под толщами вод, в прохладной тени вековых сосен, поросших постцивилизационной уснеей.

только здесь достаточно тихо, чтобы услышать твой истинный голос. лишь рубиновые всполохи костра теплыми бликами сыграют на ранней весне, а мы оставим все то, что другие называли “ты”, и что мы сами называли “я”. пусть пение птиц сопровождает нас на том берегу.

интонации постапокалиптической исповеди пробежали ветвистой трещинкой по обсидиановому монолиту моей тоски, и больше не скованы мы, ведь я наконец могу вспомонить, имя, названное мне в том сне.

но дальше я не приближусь к тебе, чтобы не спугнуть того, кто хрупко пребывает меж нас под толщами вод, на сапфировом дне океана, час сумарочи стоит бессменно словно на моховом болоте.

бестактно сложены слова из башен а башни сами тоже языки искал себя я корнем постоянства но не испить так утренней росы

куда бежать по беговой дорожке вот весь мой внутренний распад ветра пустынь задуют даже в каземат а я останусь меж берегов Евфрат

ум – лабиринт со входом без конца плутают там все логосы в меня вошедшие чужими языками кто слушал гул их лунными ночами?

кто дал им маску моего лица? кто их нарек, как моего отца? кто помнит каждую из жизней, но сам ни разу ей не живший?

“вот ты! я видел тебя прежде. давай закончим прятки меж зеркал” и этот возглас отзовётся эхом вдоль собственных душевных ран.

“прошу, проснись тот кто воздвиг сей холодной стали лабиринт брезглив ты или безразличен а может быть просто сонлив…”

и вновь мёртворождённых аватаров рассыпались сотни персон я сам уже давно не он. лишь бы развеять Ялдаваофов сон.

“ты тень теней ты вечно ускользаешь но где-то там, с глубин, ты наблюдаешь пустых скелетов шествие во тьме.

но ведь приидет Царствие, ты знаешь смотри, уж почки занялись Я бао, гелонги с гор своих сошли. не ты ли разве не десит? и кто тогда учил о Дао”

на этом слове снег сошёл взошли цветы сквозь шапки гор вступаю я в вечный апрель под цветом вишни и свирель

услышал я твое дыхание я жизнь в нём трижды обретал, стирая грани для тебя, ведь твоё имя это: “Я”.

мы думаем, что вздох последний зальёт огнём открытый в нём же мир там будет свет безгрешный и бессменный, цветенье трав заменит ковралин.

солнечный блин прокатится по небу окажется, что есть иной исход. бывает смерть, которая для мёртвых, мечтать о ней не вредно наперёд.

но есть и та, которая для местных она на вкус, как яблочный пирог. я умирал ей в молодости прежней, теперь гнию, как заболотный торф.

во снах летать, как меж зеркал теряться, забыть давно тот зов внутри себя; лишь изредка мираж я покидаю, когда смотрю в разломы бытия.

из них твой взгляд, напугано, наивно, взывает снова дух мой воскресать, и я иду — не смело, но ревниво, учась из тлена к свету прорастать.

прости меня, родная, я так страшен. я весь из трещин, пепла и золы. я не прошу ни веры, ни пощады ступай безтрепетно на место к десяти.

приду и я на наше место встречи, если оттают слёзы к февралю. я постою, пока не станет легче, и если нет — безмолвно утону.

я открывал глаза в который раз сквозь сосны свет просачивался божий до тла сгорает идентичность на руках освобождая место заново рожденной

она отшельником желает уходить явит в глуши свой лик преображенный так сгинет череда пустых побед так пробуждается мой труп охлаждённый

я разорвал ту связь с игрой теней я так соскучился по диалогу вне проекций пусть захлебнусь в безмолвии вещей но самости услышу запах летний

быть запертым в словесную тюрьму шипя вдыхать из-за нехватки категорий свидетельствуют звезды на зрачках распаду личности поможет крематорий

ведь каузальность все нам разъяснит первопричина — вот исход всех траекторий в начале мира пребывает пустота она под маской пересказанных историй

испита чаша символов до дна что остается за чертой субстанций? взойдет заря без имени, одна — я отзовусь в ней эхом своих странствий.

распахнуты глаза стали чуть шире иль это просто гриб очередной рисует глюки в моем пьяном мире где штиль стоит на глади водяной.

все сталось прежним, нету здесь обмана но почему-то мельче в сотни раз все прошлое на острие кинжала теперь уместится на раз.

пространство без опор и ориентиров в нем утопает взор моих очей, в нем гаснет свет когда-то ярких смыслов и не звучит уж звонко соловей.

так далеко остались жизни прошлой стремления, надежды и мечты. словно приснилось, а сейчас очнулся и с каждым мигом отдаляюсь все сильней

мне трезвость тишины теперь как воздух так хочется еще сильней молчать, уходить прочь, в уединении растворяться и вновь и вновь по кругу воскресать.

искать и находить, отбросив шум вот встреча с тем кого так долго ждал кого терял, искал и обретал. встреча с собой, которого не знал.

дух искупаем в море грез и покрестим в реках из слез расколем Я на сотни слов, чтоб собирать их вновь и вновь.

внешне тверды, а в сути злы взираем из глубокой тьмы на мироздания столпы, на восхитительный узор души,

но видим горький ужас лжи. петляем меж берёз любви по каменистым тропам предков, вымощены грехами си.

я проживал моменты в сотни тысяч сменяющих друг друга лет. я прозибал года за годом во сне рутинных кинолент

бремя свободы уж не выносимо мечтаю в камне взор остановить там бодхисаттва из под мха глядит в блаженстве Абсолюта спит,

там трель тиши, запах воды, прикосновения пустоты. закончу там я диалог с собой и завершённость обрету с т(Т)обой.

терпеть и мреть, потеть, стареть но дальше петь песнь о душе в которой есть любви лишь острые осколки и вера в то чего и нет.

Детьми мы были, но пока не стали Смиренно воскресенья ждем… Лишь изредка приснится отблеск счастья Ради него мы и живем.

Умрем вот только мы в ином. Вне благости любви и света Под старым сгнившим мокрым пнем, Свободе предпочтя содом.

Мы тонем в текстах, но нет слов. Живем в надежде на божков. Искали мир мы, без пустот Но не ступить там сердцу из грехов.

Крупицы образа потерянного рая Всплывут в сознании, бродяги шалапая Он спутает их с глюком от грибов И вновь утонет в зазеркалье снов.

маркетинг чувств не терпит тишины об этом знали лишь бараш и горы. мы думали 3д нас защитит, но в прелести вели мы разговоры.

прорежит пустоту в который раз уже не праздный голос вопрошания узнав о вечности он больше не ликует смакуя сети троп петляющих познания

ветра пустынь с собой приволокли густой туман душевного сомненья цепями ужас сковывает ум от осознания глубины забвения

казалось путь остался позади раздробленный хребет не сломать дважды фронтон заброшенной моей избы уже украсил скальпель кузинатры

её поросшие лишайником венцы промялись тяжестью былых экзистенциалов я думал гнить в ней до зари покуда не учуял чей-то нежный запах.

вспыхнул огонь на первобытном естестве окуривая мир пьянящим дымом уж отворён затвор моей избы и слышится сквозняк забытых истин

лишь ум от страха шепчет в тишине, и из тюрьмы субъекта произносит слова знакомые давно уж мне вопрос “зачем?”, словно печать с позором.

героям ангелы слагали песни о славе подвигов сиих я немощно искал надежды в молитвах сухоньких своих

пока титаны проминали реальность произволением своим на их плечах я был как перхоть топчась в сомнениях своих

ответ оных всегда один на моё вопрошание — густое, томное молчанье. и совершает шаг стрела веков.

цикличность бытия уже не данность, а любование промыслом богов сбившись с тропы и заплутавши мы смыслы обретаем вновь

вчера луна всходила под руку со мраком они несли задумчивый покров чтоб каждый, потерявшись в бездне узнал в себе забытую любовь

сегодня месячный свет чист и мягок ложится он на травы и цветы, свежесть росы омоет наши души рассвет весны здесь встретим я и ты

и в каждом вздохе затаится песня, а в нашем взгляде вспыхнет огонёк, заря расправит крылья нежно, и унесёт тревоги на восток

несясь сквозь тысячи пустот взгляды сойдясь размоют тьму то что извне казалось клеткой уж не похоже на тюрьму

блик вечности заметив на глазах молча руку твою я возьму сквозь туман опьяняющей юности “спутник жизни” тебя назову

рождался я как мудрое дитя а умирать буду как одуревший старец. мне чистоты хватило б до зари, но сигарет не хватит и до завтра.

зов Логоса я принимал за брань бродяг ночных и странников облезших. пока искал границу дна, забрёл я в мир со странную монетой:

тут яства стоят больше клятв, а похоть не купить решением воли. живя меж букв, не знал я и словца. ловцов людей гнал прочь, как прокажённых.

проваливать гормезис в две стороны я умудрялся, корчась в трофальгии. язва блаженства, струп восторга я выбрал сам горечь в груди.

что с душой? да видно, канула бесследно. может пульнул с окурком в ворох листьев духовной жизни, что нет сил уж собирать из пепла, лицемерно корчась.

пять слов по кругу в тишине звучат и те от скуки…

однажды протрезвеет ум отпустит дух больной похмелье развеется туман от зелья и пелена сойдет с очей

пейзаж вокруг не стал тускней дверь в бездну пред тобой предстала она всегда там и стояла теперь в слезах ты перед ней

рассеивать лунарность фотовспышкой, глушить солярность чернотой я думал через это возродиться но обратился грузной пустотой

внутри тьма что молчит обычно пока радость течёт играючи пока ткутся надежды и теплится вера в волю свою раздавится

это всё, что крупицами собрано, всё что было нутром согрето брызнет кровь под-протухшая, мерзкая расхитятся мечты обесценятся

все сокровища тяжело нажитые несломимая воля падет и до кончиков пальцев тьма пустит сети грязных своих корешков

в истлевшую душу где нет уже ни покоя ни суеты где шопот сомнения станет гомоном под демонический хор прокатится

лихорадочно дрожь агонии тело сломит в пустом непринятии адская судорога в отречении Того кто верил в меня отчаянно

так гаснет веры слабой огонёк с позором заливается водою под маской прячется та дрожь что отзовётся эхом над зарёю

вот до чего доводит взлелеянная немощь в глубь себя уж не взглянуть без слез но очи сухи убивает время.

Взглянув в глубь сущего Узрел я паутину трещин Что по поверхности материи, Фрактально утопающей В пределе чисел, расползлись

Кровь абсолюта Капает из них, Проистекая по исходам естества, И вознося любовь до идеала, Ко мне она также взывала

И сердце уже полыхало Желаньем причаститься К вести, Развеявшей тугую тьму

Усмирив беса Устремив очи И умертвивши плоть Я было знамя возложил Вот только …

Ошибался я То было небо лишь Висящее уныло Над хитросплетением Проводов Москвы

А ныне, Пора учиться мне идти, А то к уроку опоздаю, Подумал я, Окурок явы обранив

Все видят, как тянешься в высь на глазах И крепнет хватка твоя в корнях, Как густая листва на могучих ветвях Затеняет прохладную землю

Одаряет то древо очи мимо скользящих Людей, давно уж в пороках погрязших, Видом своих небывалых цветков, Которые выше мирских забот

Для тебя те людишки - бескрылые мухи Жалкие твари, несущие смрад Конечно, светит им вечный ад Пускай хоть цветом твоим насладятся, Да в мягкой тени́ под тобой охладятся.

А за слоем фракталов цветов, За зелёной стеной из грёз

Сокрыто древа того естество, Вся его суть и нутро. А внутри то древо гнилое Бесплодное цветение его – пустое

Не в силах из цвета плод породить Древо им только глаз щекоти́т Рядом бредущей душонки.

Нынче червя́ми, древо, ты пожрано, Грибком твои корни оплетены; А недра твои стали пиршеством Для кишащих орд князя тьмы

Выжрана сочная мякоть, Осталась лишь мерзкая вонь; И пустота … Изрыгнувшая голод твой.

Теперь, словно прет, обречённо Бежишь ты за истинной пищей Но встречаешь лишь оной мираж В образе лживом и порочном прельщении

Глотаешь непрестанно ты сей суррогат, В попытке заполнить свою пустоту. А если б могло ты рано встать по утру, Когда рядом никого нету,

Узрело бы ты всю свою нищету И плач обрело бы тот час же; Могло бы к слабейшему человеку воззвать И блаженство любви его сердца стяжать;

И снизошло бы Первоначало…